Антикварные книги Отечественная Война и Русское Общество 1812 - 1912 Историческая комиссия учебного отдела О.Р.Т.З. Редакция А.К. Дживелегова, С.П. Мельгунова, В.И. Пичета. Юбилейное издание в 7-ми томах. Издание Т-ва И.Д. Сытина. От редакции: Книги Отечественная война - один из самых драматических и вместе самых значительных по последствиям моментов русской истории. В ней всё захватывает и всё заставляет работать научную мысль. В ней и в тех событиях, которые из неё развернулись, найдут неисчерпаемый кладезь и художник, и социолог, и политик, и дипломат. Ибо она заставляла разыгрываться страсти, высокие и неизменные, она производила перемены в общественном строении общества, она положила начало определённому течению и во внутренней, и во внешней политике России. Борьба с Наполеоном была, с одной стороны, борьбой с революцией, а с другой - борьбою с Францией. То что Наполеон был исчадием революции, поднимало против него все руководящие группы русского общества, ибо для них ночь 4 августа отнюдь не казалась чем-то немыслимым в России. Поэтому все попытки социальных и политических реформ дней Александровых прекрасного начала после того, как Наполеон привёл в Россию старые легионы республики, сменились полосою реакций во внутренних делах. И полоса эта тянулась до другой войны, Крымской, показавшей всю призрачность русского международного могущества. То, что Наполеон был императором французов, толкнуло Россию в объятия заклятых врагов Франции. После того, как последние остатки великой армии, не попавшие в плен, перешли обратно границу, нам понадобилось зачем-то идти освобождать Европу, т.е класть первые камни тому самому могуществу Пруссии и Австрии, в котором коренятся все наши политические беды. Не даром старик Кутузов своим трезвым умом понимал всю ненужность и всю опасность такого политического благотворительства и резко высказывался против похода в Европу. Он знал, что в международных делах выигрывает не тот, кто даёт волю сентиментализму, а тот кто говоря формулой австрийских дипломатов, во-время сумеет удивить мир неблагодарностью. А мы с легкой руки Александра 1 только и делали, что возвращали цветы чувствительности на каменистой почве дипломатии. Мы занимались этим в 1813-1814 годах, занимались в 1849 г. когда спасли Австрию от мадъяр и дали её возможность устремить взоры за Дунай, занимались в 1878 г. когда, неизвестно по какой причине, остановились у ворот Константинополя, словно предлагая Биконсфильду крикнуть: довольно! Причина этого неискреннего сентиментализма ясна. Она заключается в том, что правительство не хотело считаться с интересами страны, а руководилось только личными видами. И то, что мы упорствовали на этом пути, находить своё объяснение опять-таки в том, что правительство в течении всего 19 века не хотело забыть личных видов и принять в руководство интересы наиболее многочисленных общественных групп. В 1812 году решающим моментом, определившим надолго направление нашей политики, были интересы помесного дворянства, которому грозили противофеодальные стремления революции и которому наносила убыток континентальная система. Буржуазия, как политическая группа, была бессильна, а многочисленное крестьянство - слишком некультурно и мало сознательно. В том, что крестьянство было слабо, коренилась одна из ошибок в расчётах Наполеона. Он почему-то надеялся, что если он пообещает волю крестьянам, немедленно произойдёт нечто в роде того, что произошло в Бельгии или на левом берегу Рейна в 1792 году. А крестьяне были самым ожесточённым противником великой армии, в период отступления - противником опасным и беспощадным. Не даром этот последний период войны называют народной войной. Русский мужик был её героем, крестьянин - мужественный, самоотверженный, забывший свои собственные крепостные цепи, когда дело шло о борьбе за родину, и вернувшийся под патриархальное помещичье иго, когда ни одного француза не осталось в России. Потому что, чувствуя могущество освободительных принципов, которые пробовал принести с собой в Россию Наполеон, представители русской общественной власти старались противопоставить им те же принципы. Они сулили, то глухо, то довольно явственно, волю мужику, если он поможет сокрушить супостата. Мужик верил и помогал. А когда пришло время награждать его, про волю, да не только про мужицкую волю - забыли очень основательно. Составляя план нашей книги, мы руководились именно такими взглядами на Отечественную войну и русское общество. Именно по этим соображениям мы не могли считать её событием исключительно военным. Сквозь дым пожаров, сквозь кровавый туман, поднимающийся с бесчисленных полей битв, мы хотели сделать попытку разглядеть облик русского общества, определить долю участия в войне русских общественных групп, выяснить ту меру признательности, какой потомки обязаны каждой из них. В свою очередь, такая постановка задачи заставляла нас отказаться от взгляда на Отечественную войну и русское общество, как на явление обособленное, тянувшееся каких-нибудь несколько месяцев. Мы считали невозможным начинать историю её с перехода через Неман и даже с Тильзита. Мы думали, что только поставленная в рамки европейской истории, изучаемая в тесной связи со всей эпохой она может быть понята и оценена надлежащим образом. И мы начали с Екатерины 2, с франко-русских и вообще международных отношений её времени, с первых столкновений революции с реакционной Европой. А конечной гранью мы поставили не вступление русских войск в Париж и не Венский конгресс, а конец царствования Александра 1. Само собой разумеется, что такие задачи выполнимы только при чисто-научном отношении к делу. Мы знаем, что одновременно с тем, как мы готовили свою книгу, над работами, посвящёнными Отечественной войне, сидели и другие. Нам известно, что в числе этих работ будут такие, которые постараются разбудить в читателе неизменные шовинистические чувства. Мы не станем на этот путь. Наша цель - дать книгу, объективную в полном смысле слова, - такую, которая, воздавая должное русскому и русским, не делала бы из квази - патриотического ликования издевательства над французами и их невольными союзниками по великой армии. И те и другие заслуживают свои сомнительные лавры на этом пути. Мы будем удовлетворены, если русское общество признает, что книга добросовестно старалась нарисовать верную картину Отечественной войны, поставленной в правильные исторические рамки. Научное изучение эпохи Отечественной войны представляет в настоящее время серьёзные затруднения. Правда, нельзя пожаловаться на отсутствие работ в этой области, но едва ли существующие труды возможно признать вполне удовлетворяющими требованиям научного исследования. Да и относительно материала они в большинстве случаев оставляют желать многого, так вновь опубликовываемые, подчас очень случайные документы показывают, насколько односторонне старые материалы освещали тот или другой вопрос и какое неверное представление получалось при этом. К сожалению, и в настоящее время исследователь очень затруднён в выборе материала. Большинство архивов ещё совершенно не разработано и мало доступно, а между тем стоило например проникнуть в архивы нижегородского или вологодского дворянства, чтобы получить ряд совершенно новых данных по истории дворянских ополчений и роли дворянства в эпоху 1812 года. Можно сказать с уверенностью, что когда начнётся архивное изучение 1812 года, то господствовшая до сих пор в исторической литературе точка зрения на многие вопросы должна будет существенно измениться и недалеко, вероятно, то время, когда старая литература будет иметь только историографическое значение. Но в настоящее время в большинстве случаев приходиться ещё оперировать старым, опубликованным материалом, подвергая его тому критическому анализу, без которого нельзя обойтись при научном изучении вопроса. И стало иногда только прикоснуться к нему научным скальпелем, чтобы обнаружить всю его малую историческую ценность и достоверность. В особенности это приходится сказать относительно литературы мемуаров, написанных большею частью в пылу борьбы, и до сих пор почти не подвергавшихся критико-методологическому изучению. Между тем большинство прежних иcследователей слишком доверчиво относятся к мемуарным сведениям и на основании их строят довольно рискованные выводы. Отсюда и пожар Москвы, и дворянские ополчения, и народная война - всё это большею частью описывалось на основании мемуаров - источника неполного и слишком субъективного. Подчас такого рода суждения, основанные на материалах более, чем сомнительного достоинства, принимали характер какого то догмата, критиковать который или сомневаться в котором считалось национальной ересью, отсутствием патриотизма. И эта так называемая патриотическая точка зрения, столь чуждая научной объективности, проходит красной нитью через многие существующие работы. Отсюда сознательное замалчивание ряда отрицательных явлений, бывших в 1812 году, и не вяжущихся с националистической точкой зрения, преоблодавшей в этих трудах. Эта тенденция мешала спокойно относиться и к действиям противника. Ею же объясняется срытое желание исследователей - преувеличить силы противника и уменьшить наши собственные. Вот почему существующая литература иногда очень снисходительна к ошибкам военачальников русской армии и строга к ошибкам Наполеона. Поэтому вся история похода до 1812 года требует пересмотра. Опубликованные документы русского и французского генеральных штабов открывают перед исследователем новые перспективы и очень возможно что придётся совлеч одежду с старых идолов, если только свободное исследование не встретит каких- нибудь неожиданных препятствий. При новой постановке вопроса, конечно вся история 1812 года предстанет перед читателем в другом освещении - вот почему нельзя изучать 1812 год вне связи с европейскими событиями, с которыми она связана крепкими нитями. И дипломатические отношения России и Франции при такой постановке вопроса будут освещены несколько по иному. Наша задача, как было сказано выше, больше скромная. Многие из авторов, участвующие своим литературным трудом в издании имели возможность использовать новые архивные данные. Большинству же, конечно, приходилось оперировать с опубликованным уже материалом. И наше издание даёт как бы сводку того материала, который до последнего времени был известен в значительной степени только специалистам. Редакция не считала себя, конечно, в праве затушевывать индивидуальность воззрений авторов. При недостаточной разработанности материала не всегда, пожалуй и можно было бы установить какую-нибудь одну общую точку зрения. Читатель иногда может усмотреть некоторое разноречие в толковании различными авторами того или иного вопроса. Это - до некоторой степени неизбежное зло в каждом коллективном труде и преймущественно в такой ещё не разработанной исторической области, как эпоха двенадцатого года. Но только такой коллективный труд могла предпринять и осуществить к юбилейным дням Историческая комиссия.